| АРХИВ НОМЕРОВ |
| 2006 год |
| 1 |
2 |
3 |
4 |
5 |
|
|
Письма с фронта. Великая Победа
Осторбайтеры
Предвоенные годы не предвещали ничего особенного. Отец преподавал в школе, мать работала ткачихой на Дубровенской мануфактуре (была такая крупная ткацкая фабрика на крутом берегу Днепра). Но уже сгущались тучи. Осенью 1940 года отца призвали в Красную Армию, хотя как учитель он имел право на отсрочку – шла незаметная мобилизация. После Ульяновской школы младшего комсостава его направили в школу служебного собаководства в районе Перово-Новогиреево.
А мы с мамой переехали в деревню к бабушке, благо там и с продуктами было проще, и бабушка помогала маме ухаживать за мной.
Мои первые, смутно сохранившиеся воспоминания, связаны с грохотом пушечных выстрелов. 18 июля 1941 мы с мамой сидим в погребе, на остатках прошлогодней картошки и свёклы. Пахнет прелью, шуршат мыши и : содрогается земля. Фашисты обстреливали мамину мануфактурную фабрику. Мануфактура была построена ещё до революции. Стены красного кирпича полуметровой толщины. Под ткацкими станками ниши для их ремонта и осмотра, тоже полуметровой толщины из бетона – не производство, а настоящая маленькая крепость.И расположена «крепость» была удачно. Через Днепр с её территории в южном направлении можно было обстреливать старую Смоленскую дорогу, а в северном – железную дорогу и стратегическое шоссе Минск-Москва.
Но фашисты в деревне задержались 1-2 дня и двинулись дальше по Старой Смоленской дороге. Назначили старосту, и началась другая жизнь. Чтобы сходить в соседнюю деревню или в город Дубровно обменяться новостями, нужно было у старосты брать «аусвайс», т.е. пропуск. Самовольно покидать пределы деревни запрещалось.
В конце октября появились первые признаки партизанского сопротивления. Как рассказывал отец, который к тому времени был ранен, комиссован и стал связным в партизанском отряде, им дали поручение: обойти ночью еврейские семьи в Дубровно и пригороде и предупредить их, чтобы срочно покидали город, уходили в деревни к знакомым. У кого не было знакомых в деревне, тем давали адреса своих знакомых. Дело в том, что фашисты планировали собрать и уничтожить всех евреев города. Несмотря на предупреждение, всё-таки им удалось собрать большую группу детей, женщин, стариков и увезти в неизвестном направлении.
:После первого грохота орудийной стрельбы в моем детском сознании провал до конца 1944 года. Я не помню, как нас привезли в Германию. Доставили нас в город Ремшейд, земля Северный Рейн– Вестфалия, что на самом западе Германии и разместили в двух отдельных зонах для мужчин и женщин. Каждая зона была обнесена колючей проволокой, с часовыми на вышках и у входа.
Родителей выводили на работы по разбору кирпичных завалов в городе. Дело в том, что город Ремшейд, как промышленный центр, сильно бомбила союзная авиация. Английские и американские бомбардировщики по нескольку сот взлетали с аэродромов Англии, брали курс на Германию, причём бомбили не только заводы и фабрики, но и жилые кварталы городов с численностью более 100 тысяч человек. Это у них называлось «бомбить по почтовой карточке», на которой были только в общих чертах указаны контуры города. Отбомбившись, самолёты продолжали полёт по прямой и садились в Украины на аэродроме под Полтавой. После отдыха экипажа, ремонта самолеётов, заправки горючим и боеприпасами самолёты брали обратный курс на Англию и по пути опять бомбили города Германии.
Почти ежедневные ночные бомбардировки с жутким завыванием сирен настолько врезались в мою детскую память, что во время срочной службы в армии спустя 20 лет я первым вскакивал с кровати при первом звуке сирены. Мои друзья шутили, спрашивая: а не слышу ли я, как щёлкает включатель сирены, и могу ли я и их тоже предупреждать.
В хорошую погоду при выходе в город на разборку завалов матери иногда разрешали брать меня с собой. Чтобы не скучать, я тоже таскал половинки разбитых кирпичей из завала в установленное место. Один из полицейских заметил моё усердие, подозвал к себе и в награду угостил шоколадной конфетой. Естественно, как я теперь понимаю, это был типичный немецкий суррогат шоколада, но мне он показался изумительным, потому что это была моя первая конфета, которую я попробовал и запомнил.
Что касается еды, то я, честно говоря, не помню, чем нас кормили: какой-то похлебкой из брюквы и др.. Запомнился как чудное лакомство лист капусты, который принесла однажды моя мама в кармане куртки, когда их гоняли к бюргерам за город убирать урожай.
Город Ремшейд, в котором мы находились, по данным начальника пожарной охраны Германии генерал-майора Ганса Румпфа (это я узнал, безусловно, уже в Украины, исследуя различные исторические источники), стоял на 19-м месте среди городов, получивших наибольшие (более 51%) разрушения. По причине нехватки рабочей силы отношение даже к остарбайтерам во второй половине 1944 г. стало более-менее сносным и становилось всё лучше, по мере приближения фронта союзников. Хотя были отдельные немцы, которые буквально зверели, когда на фронте погибал кто-то из их родственников. Особенно это ощущали наши русские женщины, которые работали в личных хозяйствах бауэров и на русском фронте погибал или попадал в плен муж или сын. Их буквально терроризировали хозяйки, да и старики не давали спуску – не палка, с помощью которой можно было покалечить и лишиться сотрудника, а болезненный, но не очень опасный для здоровья резиновый шланг был основным орудием для «воспитания».
Но по мере приближения фронта союзников полицейские преображались. Например, охрана стала позволять мне ходить из женской зоны лагеря от матери в мужскую зону к отцу.
С одним из охранников, который дежурил в мужской зоне, у нас даже выработался своеобразный ритуал. Когда я подходил к воротам мужской зоны, он делал суровый вид, поправлял автомат на плече и суровым голосом командовал: «Кинд, хальт! Вохин зи геен?» (Мальчик, стой! Куда ты идешь!).
Я должен был ему отвечать непременно по-немецки: «Их гее цу май фатер». (Я иду к своему отцу). «Ви хайст ду» (как тебя зовут) «Их бин Анатолий». (Меня зовут Анатолий). После ещё нескольких вопросов он брал под козырёк и говорил: «Форверст» (Проходи).
Когда в город вошли американские войска, а с ними группа наших офицеров и солдат, был создан репатриационный пункт и началась госпроверка. Некоторых наших граждан задерживали для дополнительной проверки и я помню как соседи по нарам удивлялись – за что ж это, что он сделал такого, что его не пускают домой? А тех, кто успешно проходил формальности, отправляли домой. Возвращались тем же путем в тех же пульмановских вагонах, только двери вагонов были открыты и можно было любоваться природой.
Мы уезжали одними из последних, так как отца взяли на работу в репатриационный пункт в качестве писаря – у него был прекрасный каллиграфический почерк, он оформлял документы, поскольку пишущих машинок с русским шрифтом не хватало. Кроме того, американские офицеры всячески старались задержать отца. Пугали, что всю семью отправят в Сибирь. Предлагали уехать в Америку говоря: «Вы же всей семьей, вам нечего терять.» Но отец оставался непреклонен, говоря: «Пусть Сибирь, но Россия», поэтому мы уехали последним эшелоном в начале сентября 1945 г..
Там же в репатриационном пункте, когда мне позволяли приходить к отцу, мы познакомились, а затем подружились с американским офицером, который хорошо говорил по-русски. (Очевидно, это был наследник русских эмигрантов ещё первой революционной или даже предреволюционной волны). Однажды он спросил: Хочу ли я посмотреть на свой дом в бинокль?
Через несколько дней, которые мне показались вечностью, он принёс с собой полевой бинокль и сказал, что я сейчас увижу свой дом. Мне тогда показалось, что бинокль был громадный, чуть ли не больше моей головы, и я был уверен, что с помощью него я обязательно увижу дом. Американский друг пришёл в ясную погоду, во второй половине дня, перед закатом солнца. Он навел бинокль на восток, отрегулировал для моего зрения. Наконец, он говорит: «Вон там, на горизонте, видишь высокую церковь с крестами, за ней твой дом.» Видимость была прекрасная, и вправду был виден на далёком горизонте высокий шпиль немецкой кирхи с крестами, который до сих пор стоит в моих глазах, и мне кажется, что я бы смог узнать его и сейчас. Я был счастлив, так как надеялся скорее попасть домой.
Однажды мой друг сказал, что дня два-три он не сможет приходить. Я обиделся, а он, чтобы успокоить меня сказал, что он с друзьями идёт на охоту и принесёт мне зайца. Два дня я мучился и ждал его. Наконец, он пришёл и сказал, что ему не удалось ни подстрелить, ни поймать зайца. Я был жутко расстроен и обижен на него, а он, чтобы оправдаться, сказал, что подарит мне ружье и я сам смогу ходить на охоту. И действительно, на следующий день он принёс мне в подарок духовое ружье и научил, как им пользоваться.
Забегая вперед, скажу, что это ружье на границе конфисковали наши пограничники, так что домой я вернулся без трофеев, безоружным.
И вот мы опять в вагонах «40 человек, 8 лошадей» возвращаемся на Родину. Наш эшелон, естественно, пропускал вперед военные эшелоны, но всё-таки мы постепенно продвигались к Украины. Запомнился случай, когда где-то в районе Польши эшелон остановился на полустанке на берегу безымянной речушки и долго стоял. Была подана стандартная команда «Девочки налево, мальчики направо». Все бросились к реке умыться, привести себя в порядок. Некоторые мужчины за это время успели даже поймать несколько раков. Естественно, мне, как самому маленькому в эшелоне, преподнесли одного крупного рака. До этого я никогда не видел раков и мне они казались такими страшилищами, что я просил маму не отпускать меня от себя.
Граница Украины. Ещё одна проверка. Вдруг солдаты нападают на маму: «Ишь ты шлюха, прижила в Германии немчика и с ним теперь едешь в Россию. Возвращайся назад». Хорошо, что женщины из эшелона дружно напали на них и говорят: «Да посмотрите же, какой он немчик, когда ему уже шесть лет, следовательно, родился он ещё до войны и в Украины».
Приехали домой. Учебный год начался и отцу предлагают временно (а как принято в Украины – нет ничего более постоянного, чем временное) поработать бухгалтером в колхозе. Мама тоже вынуждена была пойти на работу в колхоз, поскольку от ее родной знаменитой «Днепровской мануфактуры» не осталось даже стен, одни ямы от фундаментов станков.
Времена были такие, что интернированные в Германию люди старались пореже говорить и вспоминать об этом – и так считалось, что у них на биографии «пятно». Поэтому мама так никогда и не рассказала мне, что же было в те страшные годы, которые услужливая память спрятала куда-то на задворки сознания. Может быть, оно и к лучшему:
Петр Лебедев.
|
